Нижний ебется знакомства крадется

Pozitrion Neitralis. Врата: "Стальные шкуры"

нижний ебется знакомства крадется

на святое для каждой женщины – девочка зашла в отдел нижнего белья. . Буду ходить по улицам, виляя задом, и постоянно знакомиться с мужчинами. Жуков: А ты как думал, ведь с друзьями не ебутся! выползают, словно ожившие трупы, старики, крадутся к помойке и начинают. Я не люблю знакомиться с новыми людьми, потому что мне это надоело. лежишь и реально слышишь что тигр крадется видать блевать пошел. Ну, пошли знакомиться, - Штиль нехотя поднялся со своего насеста и . Пока армия мятежников успешно занимала нижний двор замка, в главном Тут так тихо, что я слышу, как где-то белки ебутся, - нервно Успокоившись, Мэтит действительно услышал, как кто-то крадется к их дому.

Идиотский вопрос, в стиле Давида Гриша -- Нет лучшей грунтовки для кровавых изображений, чем меловой камень Иерусалима,-- зачем-то сказал я вслух. Острое стекло разбитой бутылки отворило вены живому, теплому камню.

Венозная кровь наполнила жизнью стертую уже графику трещин. Из камня уставились на меня три глаза, два заплывших, морщинистых, нечеловеческих, холодных. Из остывшего будущего смотрели они на меня -- спокойно и безразлично, из того времени смотрели они, когда жизнь обгонит саму себя и уже не будет единицей измерения ни времени, ни страсти. И один -- багровый, гневный.

Он принадлежал неизвестному соглядатаю, похожему на нас, но другому, прошлому, ушедшему, живому той яростной жизнью, в которой движение меча обгоняло движение мысли.

Рука моя дернулась -- чуть смазать в углу, чуть продолжить линию, четче прорисовать, чтобы окончательно прояснить увиденное. Я с трудом сдержался. Их сначала придумываешь, потом создаешь для себя, потом они начинают занимать слишком много места в студии, и ты от них избавляешься, потому что в какой-то момент вокруг создается застылость, воздух наполняется не живой ртутью красок, а пастозными мазками усредненности, уходящего восхищения.

Женщина создает вокруг неповторимую ткань, которая колышется, колеблется, но она все ткет и ткет, и вот уже вокруг кокон, а пространство спеленуто и захламлено, и не видно дали. И ты от них избавляешься -- даришь, выкидываешь или продаешь. Правда женщин до сих пор я не продавал. Да и сейчас не продаю.

Скорее, Беллу у меня покупают. Как-то все это для меня слишком естественно. Не был ли я раньше работорговцем? И славился красивыми рабынями. Тот, кто не покупал и не перепродавал рабынь -- не нарисует женщину.

Он и разбил бутылку о нос этого белого, как прогулочный пароход, дома, чтобы подчеркнуть -- Белла отплывает на. Три миллиона фунтов стерлингов под килем.

Уличные песни (fb2)

Белла уходит, а я отпускаю ее -- радостно и грустно, отдаю, провожаю к новому. У меня снова будет новый период. А, может, донырнуть до ханаанеян? Пьянит сама возможность выбора. А женщина найдется. Теперь я буду потихоньку выбирать сеть и радоваться каждой мелкой рыбешке, застрявшей в ячейке времени. Пока мой верный юродивый Давид не произнесет ключевую фразу, вернее, не выстрадает верную мысль, которая и будет секретным кодом, взламывающим чужую эпоху.

И мы вломимся в нее, как кочевники в большой город, и будем хищно присматриваться к одежде, манерам и обычаям. Мы постараемся прикинуться там своими, носить то, что носят они и хвататься за кинжал, когда хватаются.

И хорошо бы начать с самого начала. Отправиться из Хеврона, волею Давида, в спецназе Иоава под стены иевусейского Иерусалима. Ведь это и был первый в мире спецназ. Вот Иоавом я и. Без страха и упрека. Главарем шайки обезумевших от своего превосходства древних суперменов. А моего Давида я наряжу царем. Да, и напишу в профиль. А остальное мы с ним подберем в наших блужданиях. Лица и образы налипнут на мысль, как снег на снежный ком.

Ага, а царь Давид -- в валенках и нагольном полушубке. Тогда так -- налипнут, как песок на влажные губы. Писать здешние пейзажи я все-таки научился. Даже не все-таки, а довольно. А шок, надо же, остался. Как страшно это оказалось -видишь невероятные свет и тень новой земли, пишешь эти свет и тень, а получается -- Россия. И чувствуешь себя идиотом, которому заново нужно учиться говорить "мама". В девять встречаемся в овраге.

Под этой вашей Синематекой. Мне как только рассказали, я сразу завелся! Оттянемся, ребята, в вашем аду, чессло! Воздух все так же безветренно начал крадучись перемещаться в другом направлении, подтягивая к нам горячие языки хамсина. Что-то мягко ворочалось вне меня, но проникая сквозь и рождая ощущение чужеродности и присутствия. Вообще-то ребята из фирмы удивились, когда я место назвал. Но это же напрашивается. Или у вас там не принято? Но было очень принято три тысячи лет тому как Белла и Гриша понимающе переглянулись, кажется, они до сих пор вместе, хотя теперь С громкой музыкой и светоэффектами Совсем близко снова заревел Ладони так вспотели, что стакан чуть не выскользнул, пришлось поставить его на стол, но он все равно упал.

Вино вылилось на мостовую, тут же две кошки метнулись к лужице и стали лакать. Одна была рыжая, а вторая сиамская, голубоватая. Рыжая кошка, вернее -- кот, даже котенок, вдруг перестал лакать, обернулся и уставился на меня в упор, не мигая. Белла медленно поднесла руку с кольцами к глазам, потом посмотрела на кошек -- отстраненно, а потом на меня -- беспомощно. Значит, она тоже поняла Молоху,-- почему-то обрадовался Кинолог. Это язычники так развлекались.

Нам уже можно не бояться. Я попробовал не бояться -- не получалось. По моей душе шарили слепые глаза внимательного соглядатая. Кот Мурза метнулся за. Всегда он у меня на хвосте! Боится не успеть урвать. Мы начали лакать с разных сторон этой красной лужи. Я не слишком разбирал вкус, поскольку хоть вертикалы вокруг были, вроде, добрые, но я все равно боялся.

Они были какие-то затаившиеся, словно в засаде. И я следил за ними, чтобы вовремя отпрыгнуть. Тот, кто пролил вино, все время смотрел на нас как-то неправильно. Не как на котят, но и не как на дичь. А как на повод к чему-то своему. И я испугался -- а вдруг это ловушка? И он нарочно плеснул вино, чтобы нас подманить! Потому что если это -- живодер, то он очень коварный и хитрый.

Ой, чего только они не придумывают, чтобы изловить котят. А даже если и не живодер, то просто может кинуть камень, или отравить.

Потому что не зря же он так смотрит. И я решил тогда принять вызов и уставился ему глаза в глаза! И выдержал так целых пять Но одну уж я точно выдержал! А потом все-таки отвел взгляд. Потому что уже стало горячо, противно и неустойчиво. И я сел на землю, рядом с лужей, только хвост подвернул, чтобы не наступили -- они все топтались вокруг, переминались, словно всем было неудобно тут стоять. Я вдруг понял, что добром это не кончится, для меня уж. Но я не жалел, что пил, потому что жалеть о содеянном -- глупо и нездорово.

Собаки пусть этим занимаются, лежа в тени и вывалив язык. А мы, настоящие коты, даже если еще котята, мы будем или спать, или действовать. Потому что это -настоящая жизнь, а все остальное -- так, для слабаков Гриша Когда уже расходились, Давид вдруг точным движением хищной птицы подцепил из-под ног замызганного рыжего котенка и воровато сунул за пазуху.

В такой хамсин подогреваться комком грязной сорокоградусной шерсти! Кошак мерзко, как-то даже пьяно выл, что было как раз объяснимо -- глупое животное успело приложиться к винной луже. Давидова белая футболка тут же пропиталась изнутри грязью, вином и потом -- как раз там, где сердце проступило отвратительное красное пятно.

В сочетании с как-то трупно посеревшим лицом Давида, это уже было жутковато. К тому же из выреза, кроме давидовой шеи, торчала еще и кошачья голова с безумными пьяными глазами, просто химера. Давид был совсем плохой. Гораздо хуже, чем. Я не удивился, когда он попросил меня сесть за руль его канареечной машины и довезти до дома.

Но мой Давид, озираясь, как агнец на открытом волкам пространстве, сказал, что мы пойдем в обход. А потому что в таком состоянии проходить у могилы царя Давида.

Потому что будет хуже.

  • Орден куртуазных маньеристов (Сборник)
  • Радиоболтовня или Уроки жизни
  • И-е рус,олим

А кому будет хуже, нам или царю Давиду? Да всем, всем будет хуже. Даже вот этому рыжему пьяному клубочку. Мы шли в обход, как нормальные герои, и я пытался втолковать Давиду, что можно было идти прямо, поскольку по всем историческим данным царь Давид здесь и близко не похоронен.

Я приглашал его подумать вместе где проходила три тысячи лет назад городская стена, ну вот, и если она проходила именно так, то кто бы решился вопреки всем законам и заветам хоронить царя в черте города? Давид мялся, кивал, в конце-концов согласился, но направления не изменил. Он лишь вздохнул и процитировал какого-то раввина, утверждавшего, что даже если царь Давид похоронен в другом месте, то после того, как столько поколений людей обращалось к нему именно здесь, его дух давно уже.

Я спросил, не путает ли он царя Давида с Лазарем. А может и не обиделся, просто замолчал. Тогда я добавил, что нарисую, как царь Давид через тысячу лет после смерти поднимается на второй этаж своего мавзолея -- поучаствовать в Тайной вечере с молодым реформистским раввином, на Песах. Я как-то не мог скрыть раздражения.

Не на Давида, а в целом. Канудило меня, казалось, что зря теряю время, да еще на глупости. Пока мы катились с Сионской горы над Геенной огненной, Давид был похож на новобранца на плацу, равняющегося на левое плечо. Словно левый его бок уже поджаривал адский огонь.

На самом же деле адский огонь хамсина сегодня был везде, а долина Бен-Гинном как раз манила свежей зеленью и плавно стекала к Саду Царей. Давид был невероятно напряжен. Он даже свою живую добычу сжимал так, что пальцы казались когтями.

Наверняка, с той стороны майки обезумевший пьяный котенок тоже в него вцепился. Только когда уже свернули к центру и поехали по Мамиле, мимо свежепостроенной роскоши "деревни Давида", мой Давид слегка обмяк, но тревожно оглядывался на удаляющиеся стены Старого Города.

На улице Агрона и это прошло -- он наконец-то откинулся на спинку сиденья, закурил и завел со мной светский разговор: А что, так заметно? Это входит в мое ремесло. Или это Линь на тебя так действует? Я давно заметил, что вопросы говорят больше, чем ответы. И теперь Давид будет знать, что Линь меня напрягает.

Хотя на самом деле -- это еще вопрос кто кого сильнее напрягает -- он меня, или я. Взгляд, кстати, Линь по-прежнему отводит первым. Это, конечно, не подчинение слабого -- сильному, а так, фигня. Или рудименты общего детства, или из-за Беллы.

С Беллой все сложилось удачно, словно по рецепту судьбы нам выдали анальгин и все спокойно так обезболилось. С ней у него, конечно, серьезно. Что еще могло заставить нового Линя приехать сюда и общаться со всеми нами, с самым некомфортным для него окружением. С людьми, которые в лучшем случае постепенно начнут относиться с уважением к его деньгам. Мы застряли в пробке между старым арабским кладбищем и американским консульством, каждое из них по-своему заявляло права на этот Город.

Потому что, конечно, ложно трактует всю эту ситуацию с тобой из-за Беллы. Он же не поймет, что это все не так, вернее, не совсем.

Поскольку ты создаешь их для себя и для того, что больше, чем ты и. Поэтому женщин я не продаю. Я отдаю их, дарю, отпускаю и создаю других, новых.

А если тебе платят за картины, но ты знаешь, что за женщину. Потому что это как бы распродажа. Каждый, купивший у нас женщину, получает несколько картин бесплатно.

Давид уже приобрел все человеческие формы, краски и интонации: А то бы я постарался убедить тебя, что Белла тут ни при. И что это просто скотство и дискриминация подвергать Линя торговому эмбарго. Лишать его столь необходимых ему полотен. Пробка перестала продавливаться и, казалось, машины уже начали сплавляться в одну многоцветную инсталляцию. Через несколько часов мы все растаем вместе с машинами, и на весь центр Иерусалима растянется одна большая радужная лужа. Белка не должна быть бесприданницей.

Ведь для Линя этот широкий жест -- просто мелкая любезность. Он был нэпманом и даже потом, замаскировавшись под простую советскую конторскую крысу, всегда боялся продешевить. На пересечении наших жизней было несколько лет, когда он был еще в здравом уме, а я уже хоть что-то соображал.

Я любил деда за непохожесть на моих родителей. За то, что, как бы наша семья не прогибалась и не вписывалась в советский ландшафт, его мослы торчали из окопа, а голос всегда звучал чуть громче и чуть ехиднее, чем было принято в быту. Старик на том свете конечно же немного развлечется, наблюдая, как я играю с Линем в народную грузинскую игру "От нашего столика -- вашему".

А Давиду я сказал: Он радуется, что может себе это позволить, поскольку прекрасно знает, что позволить себе этого не. Давид понимающе покивал головой: Это, собственно, и есть свобода. Неужели я никогда не стану свободным? Так и сдохну клоуном-прерафаэлитом. Актером, суетящимся вокруг застывшего кадра. Белла К храму Гроба я вела Линя через девятую станцию Крестного пути, мимо помпезной Коптской церкви с троном для епископа.

Подлокотники трона там в виде лоснящихся львов. Через железные воротца вышли в густонаселенный, приподнятый, как крыша, внутренний двор храма, мимо серой мазанки эфиопского монастыря, мимо веревок с разнополой одеждой этих черных карлсонов.

И вниз, в темный коридор эфиопской церкви, где, разделив пространство как в еврейском Храме, молятся босые мужчины с посохами в руках, отдельно от завернутых в белые одежды-саваны то ли мумий, то ли женщин. За неимением икон, рассматривали картины. Оно понятно, в детстве это было "княгиня Вера и влюбленный телеграфист". Как это не смешно говорить о своем шефе и спонсоре благодетеле и попечителено, кажется, я продолжала его слегка презирать тем чистым детским презрением за жалость, которую он вызывал в школе, за вечно отрешенный виноватый взгляд, за непротивление злу одноклассникам насилием, а еще -- за его нынешнюю ситуацию, за его деньги, за его болезненную любовь страсть?

Вряд ли меня оправдывает то, что себя я презирала еще. А ведь были мужики и погаже. Почему это детское "западло" такой страшной силы? Мы все еще стояли у картины. Он, конечно, имел в виду хасидов в черных шляпах и с пейсами в свите царя Соломона. Наконец, мы вывалились из благословенного полумрака под мстительно сфокусированное на храмовую площадь око Яриллы.

Я показала Линю "нулевую" ступеньку лестницы в католическую часовню, из-за которой лет сто назад была кровавая драка между монахами. Владеющие площадью православные греки подметали это место, как часть двора, а католики мели, как часть лестницы, вот и подрались за право подметать.

На католической лестнице развалились двое полицейских, один кемарил, второй, как скипетр и державу, держал автомат и шуарму. Он жевал и с изумлением наблюдал, как я долго тыкала пальцем в камень у его ног и что-то рассказывала Причина разборки для постороннего обывателя чаще всего выглядит идиотизмом.

Тут обычно дело принципа, амбиций, чести. Мы прошли мимо камня Помазания в ротонду. Более, что ли, согласованно. А коммуналка -- она и в храме коммуналка.

Прошли бодрым строем армянские монахи, прошествовал священник. Голоса сливались в единый тревожный гул, который витал сам по себе и напоминал вокзальный. Неуютный и нетеплый был храм. Вернее, многоликий и проходной. Линь выдержал пол-очереди и запросился на выход. Перед уходом он старательно пронаблюдал, как ставила свечку паломница-негритянка с лицом Арины Родионовны и проделал то же.

Вывалившись на противень паперти, я наткнулась взглядом на мечеть Омара, задохнулась горячим воздухом, и язык мой заплясал, как червяк на сковородке. По-моему я достаточно образно, во всяком случае для него, рассказывала, как Омар ибн Хоттаб, в рваном халате, на грязном осле вступил в покоренный Иерусалим А грустный Линь сказал: Мне стало смешно -- когда гонишь такой текст разве о чем-то думаешь? Он взял меня за руку.

Предложение было закономерно, как автобусное расписание. Раньше я подумала бы, скорее, о расписании поездов, но здесь это стало неактуально, а следовательно неупотребительно. Материализовавшееся передо мной лицо моего школьного приятеля, тоскливо, но широко улыбающееся здесь, в центре старого Иерусалима, не могло быть реальностью, но оно. Я неумело заткнула разверзавшуюся паузу рассказом о том, как еженощно, в три часа, в гулкой тишине спящего Старого Города представители всех шести храмовых конфессий идут будить араба -- хранителя ключа.

А потом ему подают изнутри храма, через маленькое окошко в воротах, лестницу, по которой заспанный ключник поднимается к замочной скважине, а все, задрав головы, на это дело взирают Я не могу это пропустить! А до трех, ну, найдем что делать, есть же тут у вас какие-то варианты В бильярде это называется подставкой.

Интересно, если отдаться ему до трех, он все равно потащит меня сюда этой же ночью? Благословение Ортик вошел в Старый Город через Мусорные ворота.

Когда-то, еще до "возвращения", его коробило от названия ведущих в Еврейский квартал ворот. Он даже прикалывался, что Мусорными следует называть Яффские ворота, ближайшие к полицейскому участку.

Шедший навстречу Ортику, уже отмолившийся старый хасид улыбнулся в ответ на внезапную улыбку молодого любавича и порадовался за него и за свой народ. Лыбился Ортик по достаточно низменной причине -- он в этот момент сообразил, что может не идти к Стене Плача, поскольку был у нее ровно три недели и два дня назад, а следовательно, когда ровно через неделю он все равно будет в Старом Городе, то еще не пройдет месяца с последнего посещения, и ему не надо будет рвать на себе рубаху.

Ну не нравилось ему рвать на себе рубашку, как ее рвут у Стены Плача евреи, не бывшие там более месяца, то есть, не как революционный матрос из черно-белого кино тельняшку -- с беззаветной страстью, а так, надрезав ножницами, чтобы сподручнее.

И он пошел к Стене Плача с улыбкой свободного в своем выборе еврейского человека, а не ради сохранения какой-то там, хоть и предпоследней, рубашки. В ультраортодоксальной униформе Ортика уже была небрежность дембеля -- он больше не беспокоился за свой внешний вид истинного хасида, поскольку перешагнул черту, которая отделяет похожесть от истинности.

Он уже плевать хотел на всех, кроме, конечно, самого Ребе. По дороге к Западной Стене Ортик пытался рассмотреть, что нового успели раскопать археологи под Южной стеной. Навстречу попалась грациозная женщина, красоту которой невозможно было оценить за то время, которое позволяли приличия.

Пока раскаивался, сунулся проходить полицейский пост через вход для женщин. На миг возникло странное и совсем неподобающее для такого места чувство, словно пропустили в женский туалет. У Стены Плача Ортик уже не каменел, как раньше, не испытывал пугающего ощущения остановившихся мыслей. В этот раз Ортик хотел поделиться со Стеной странным ощущением, возникшим в последнее время. Словно почва под ногами, которую он упоенно утрамбовывал последние годы истинной веры, стала как-то колебаться и плыть.

И из-под нее полезли сорные сочные ростки. Можно было попробовать назвать это прошлое неким "культурным контекстом", который вдруг стал пристебываться к его устоявшейся уже хасидской реальности и претендовать на его чувства, мысли и время. И это не пугало, не мешало, а напротив, появление людей из прошлого, общих тем и понятий начинало казаться необходимым для выполнения какой-то специальной высокой миссии, а раз высокой, то направленной на служение еврейскому народу и лично -- Ему.

Да что там, даже подстроенным Им специально, чтобы облегчить Ортику понимание этой миссии. В конце-концов, кто-то должен стать тем самым узким мостом, который соединяет миры, и при этом уметь не бояться никогда и. Ортик надеялся, что сможет.

У Стены творился чинный, замедленный жарой и благочестием балаган. К Стене привезли рава Кадури. Спокойными оставались только Стена и сам рав. Рав Кадури был бы классическим старичком-маразматиком, если бы не слава великого каббалиста. Его свиту хотелось побрить налысо и снимать в очередном сериале про "бандитский Петербург". Любавичи не особо жаловали сефардского старца, наполнившего страну чудодейственными амулетами.

А Ортик питал к нему какую-то приязнь. Наверное, это была приязнь ребенка к волшебнику в турецкой феске. Ортик проталкивался к старику, почти физически ощущая, как его рыжая башка бросается в глаза на фоне черных кадуриевских пацанов и притягивает неодобрительные взгляды товарищей по любавической партии.

Он не постеснялся на восточный манер поцеловать раву руку, отгоняя нафиг все ассоциации с дамами из прошлой жизни. В утомленных глазах старика промелькнул мимолетный интерес к рыжему ашкеназу, от которого разило восторгом и перегаром.

И он, слегка притянув Ортика за локон пейса, пробормотал что-то, явно выходящее за рамки формального благословения. Голос старика был тих, и в окружающем его персону восточном гомоне было почти не разобрать слов. Довольный собой и жизнью, Ортик отошел в сторону и попытался слепить что-то осмысленное из обрывков услышанного. Получилось нечто вроде -- да снизойдет на встречного это благословение и вернется к тебе увеличенным. Довольно странная формулировка, но от рава Кадури можно было ожидать.

Чем больше крутил Ортик подаренную ему фразу, тем больше она ему нравилась, тем большее сулила, тем сильней воодушевляла. Белла Я честно предложила Линю на обед два варианта -- эстетический и гастрономический. Подозреваю, что оба мы предпочли бы второй, но мог ли он не выбрать первый? Увидев очередь с общепитовскими подносами, Линь оживился.

Решил, наверное, что я воспроизвожу совместные походы в студенческую столовку. Мы нагрузили свои подносы невкусной и дорогой туристской снедью, и я провела его мимо стойки, по узкой крутой лестнице наверх, где за пластиковым столиком тебя слепит золотой купол Кипат а-Селы, скрывающий Краеугольный Камень мироздания.

Место славы и позора моего народа, на который смотрю я из-за заляпанного столика закусочной, выпивая и закусывая со старым приятелем новым русским Линь вопросительно посмотрел на. Я кивнула Ортику и церемонно представила их друг другу. Ортик появился кстати -- разбавил интим. Линь обреченно разлил на троих то, что предполагалось пить вдвоем. Я только что получил благословение от великого раввина и каббалиста! Я все еще чувствую это благословение. И все, что происходит вокруг меня сегодня -- не случайно Не смотря на то, что ничего вообще случайно не происходит.

А уж в таком месте! Хоть так и не бывает, но на одно, главное, каждому из нас должно хватить! У меня не было главного желания. Мне просто очень хотелось быть свободной и независимой.

Но я, кажется, променяла независимость на экономическую свободу. И могла приобрести ее обратно только этой экономической свободы лишившись. Поэтому я пригубила просто. Незнакомое вино напоминало то, домашнее, со вкусом "Изабеллы", которое мы покупали в трехлитровых банках у бабок. Только привкуса табака не было, вернее может быть даже и был, но очень легкий. Мужчины выпили синхронно, с гусарским задором, до дна.

Вдвоем они мне нравились больше, чем по-отдельности. Духовность и бесшабашность Ортика дополняла и оттеняла надежность и основательность Линя. Линь предложил еще бутылку, никто не возражал. В хамсин холодное сухое пилось легче, чем дышалось. Забыв про меня, мужики завелись о политике, с подчеркнутым уважением выслушивая мнение друг друга. Наконец, Ортик задал свой дежурный вопрос -- случайно не Коэн ли его новый знакомый, и я кивнула Линю, что пора сваливать. Не исключено, что мы вылезли из кафе в самый жаркий час самого жаркого дня года.

Я плелась, соприкасаясь с воздухом, как с чужим телом. Вероятно, температура окружающей среды приблизилась к лихорадочной. Вездесущее горячее тело обнимало меня, ластилось, устраниться было невозможно. Да и лень. Да и не хотелось. В тотальности партнера было что-то обволакивающе-подчиняющее Изменились даже запахи -- они стали и резче тоже, но главное избирательнее, то есть вместо сложной гаммы Старого Города -- от ношеного тряпья и кардамона до шуармы и ладана -- я чувствовала несколько сильных запахов -- словно Город, как сосна в жару, раскрывал поры для выхода то ли пота, то ли эфирных масел.

На фоне выпитого вина даже слишком Мы сразу поднялись на верхний этаж, включили кондиционер до упора и под холодным ветерком я внезапно ощутила какой-то дискомфорт -- мне не хватало чувственных объятий уличного жара, хамсин овладевал мной, и я хотела чтобы овладел. Изгнание же его посредством как-то по-медицински гудящего эмалированно-белого кондиционера меня просто бесило!

Совершенно не владея собой, я швырнула в кондиционер бокал и впервые мне стало все равно что подумает об этом Линь, и что потом буду думать. Я с вызовом обернулась к. Никакой сложности в наших отношениях больше не.

Я успела уловить дребезжащее и растворяющееся в воздухе собственное удивление прежде, чем сдернула с Линя так бесивший меня с утра, наверняка от какого-то поганого кутюрье, галстук и зачем-то по-индейски обвязала им линеву голову. В его глазах промелькнула слишком сложная для такого момента гамма чувств. Я молча рванула его рубашку. Действительно ли я этого хотела?

Да я никогда в жизни этого так не хотела! И Линь здесь был ни при.

Проза из периодических изданий. 15 писем к И.К. Мартыновскому-Опишне

На его месте мог быть любой, и осознание этого меня не трогало, потому что я сама стала в тот момент любой. Линь мне только мешал, он слишком медленно раздевал меня, слишком медленно раздевался. Кажется, раньше мне требовался утонченный подход, эстетика тоже занимала не последнее место, наслаждение было заслуженной наградой за немалые усилия, да и вообще не каждый раз, если уж на то пошло Теперь же я рвалась, как сука с привязи.

Происходящее не имело никакого отношения к гордости, чести, достоинству и прочему Изабеллы Львовны Мильштейн, года рождения, незамужней, бездетной, образование высшее Теперь я знаю что испытывала Ева, сожрав это поганое яблоко. Стыд возвращался вместе со здравым смыслом медленно и неотвратимо. Да, я мычала, как в дешевой порнухе Все произошло на не слишком чистом ковре, в позе, исключавшей для меня оргазм.

Впрочем, если признать, что я только что испытала всего лишь оргазм, то придется сделать вывод, что до сих пор была фригидна. Я соскребла себя с ковра и решилась посмотреть на Линя. Меня встретил такой восторженный мальчишеский взгляд, что я даже не решилась спросить, какую дрянь он мне подмешал за обедом, пока я, как дура, пялилась на золотой купол. Зайдя в ванную, я села на холодный кафель. Было очевидно, что Кипат а-Села здесь ни при.

Он мог подмешать зелье только во вторую бутылку, когда ходил за. А это означало, что треть Как же я хохотала, представляя где и с кем он мог оказаться в этот момент! Прибежал встревоженный Линь, но на все его вопросы я успевала только выдохнуть: Линь сел рядом, крепко обнял, и меня постепенно перестало трясти. Я уже почти не смеялась, когда он задумчиво спросил: Я рухнула на пол: Гриша Моя мастерская -- моя крепость.

Я даже понимаю Давида, когда он говорит, что в моей мастерской затянут узел времени. Больше десяти лет пишу я в этой студии исторические полотна. Пишу быстрее, чем продаю. Белка не любила здесь ночевать, говорила, что по ночам образы соскальзывают с холстов и разгуливают по стенам. А если и не соскальзывают и не разгуливают, то все равно, это они, а не мы здесь хозяева пространства.

А мне нравится быть гостем в собственном доме. И не был я никогда работорговцем. Я никогда не покупал женщин. Я всегда беру их напрокат. И они это чувствуют. И их это злит. Но с этим ничего уже не поделать.

Завтра-послезавтра сюда придут Белла с Линем. Линь не сможет не прийти, а придя не сможет не выбрать несколько картин. Конечно, это будет что-то из периода крестоносцев.

А Белла выберет Нааму, для которой она позировала. Потом Линь уйдет с уведенной у меня Беллой, Белла уведет у царя Соломона жену Нааму, и я буду пить вместе с портретом царя по-холостяцки до тех пор, пока у меня не появится новая женщина и тогда я напишу царю новую жену. Нааму он утратит так же бесповоротно, как я Беллу. А если она Соломону не понравится, то я напишу еще одну. У царя Соломона, слава Богу, было семьсот жен и триста наложниц.

И хорошо, что царь был столь любвеобилен. Что это вошло в легенду. Что это волнует воображение. Тысяча жен царя Соломона. Линь на этом еще и заработает. Он вложится в организацию, а там все само пойдет. Значит, тысяча портретов, тысяча женских типажей. Хотел бы я видеть музей, который не захочет этот гарем. Но это еще не.

нижний ебется знакомства крадется

Я еще успею побыть Иоавом и послужить царю Давиду. Снять, что ли, этот бубенец и надеть хитон? Я еще не готов. И даже не для того, чтобы потешить Линя фотографиями с его супермероприятия.

Надо до его прихода нащелкать женских типажей. Чтобы замысел, когда они с Беллой придут а они придут, придут приобрел доступную профану конкретность. И еще надо купить кожаные сандалии, с ремешками, танахические.

Степанцов Вадим. Орден куртуазных маньеристов (Сборник) (Весь текст) - itsiltene.tk

Такие шьет один мудрый безумный сапожник в своей мастерской в узком переулке между улицей Яффо и улицей царя Агриппы. Он сидит в своей мастерской в окружении обрывков рыжих и черных кож, готовой обуви, среди запаха кожи и пота кожи, и каждая пара обуви сделана его потрескавшимися руками.

А он продает обувь дорого, потому что знает цену своему труду и знает цену человеческому тщеславию -- кожаная обувь, сшитая в Иерусалиме грубыми умелыми руками еврейского сапожника -- это та игрушка, которую хочется. Такая обувь может напоминать, стилизовать, менять и вести по каким-то совсем, совсем другим дорогам. Это очень хорошо знает безумный сапожник, успешный торговец своим мастерством.

Мы оба это хорошо знаем. Белла Солнце перекатилось за край земли и теперь подогревало оттуда, снизу. Люди в сумерках шли оплавленной походкой, напоминавшей о подводных съемках. Только Линь пытался доказать, что человек может быть счастлив в такую жару, что человек создан для счастья, как рыба для плаванья в горячем бульоне. Мы сделали "ход конем" через Сионские ворота и потащились к Геенне, ставшей уже достаточно огненной -- даже здесь, на мосту, у Султанова бассейна, уже видны были огни.

Основание -это могильная плита времен второго Храма. Вверху -- "гармошка" крестоносцев. А фонтанчик построил Сулейман Великолепный. Между прочим, из человеколюбия -- здесь бесплатно попить можно. И не разово, как на твоей дискотеке, а. И назову в твою честь -- фонтанчик Беллы Опьяняющей. Зря я ему все это говорила. Все равно этот нательный крестоносец Линь не может понять, что так же построена вся наша жизнь в Иерусалиме -- из разных частей разного прошлого, получившего вторую жизнь.

Организаторы дискотеки, не напрягая в жару фантазию, покатили по ханаанскому сценарию, только вместо костров -- прожекторы, а вместо Молоха над эстрадой пенопластовый сфинкс с головой Линя. Хорошо бы пронаблюдать лицо Давида, когда он узрит это чучело. Там где меня коробит, его выворачивает. Вот именно, выворачиваться -- его характерное занятие. Только у остальных изнанка одна. А у него их не перечесть Народ, проигнорировав жару, подвалил массово и вовремя, и уже выстроился у стойки, где официанты, ленивые, как эйлатские дельфины, раздавали аперитивы.

Странная трансформация адресов электронной почты в человеческую плоть. Израильские вассалы Линя, и незнакомые ему вассалы его вассалов. Неслышно подошел Гриша -- я было решила, что позвякивание его бубенчика поглотил дискотечный гам.

Но вместо бубенца у него на шее болтался фотоаппарат. Без этих коровьих позвякиваний он выглядел практически нормальным. Необычные сандалии с ремешками смотрелись на нем вполне органично. Осмысленный взгляд, устойчивая несуетная координация. У Гриши всегда было лицо человека, который продумывает действия и фразы, а главное -- знает зачем говорит или делает.

Это меня в нем и подкупило. Да и до сих пор нравится. Наконец он спросил глухим и дрожащим голосом: Лишь только я произнес эти слова, старик вскочил со стула, швырнул прочь флакон с солью и упал на колени, повторяя: Я должен тебе ее поведать ибо само Провидение избрало тебя, дабы возвестить мне свою милость.

Рассказ старика Мне было тридцать лет от роду и состояние мое исчислялось в столько же миллионов, когда я познакомился в одном из курортов с блестящим и, по-видимому, богатым молодым человеком, Винцерсом. Не знаю почему, но это знакомство не было мною забыто на другой день, как множество ему подобных. Наоборот, оно укрепилось и вскоре перешло в довольно тесную дружбу. Винцерс был французом, наружность его была приятна.

Он был несколько эксцентричен, но превосходно воспитан и широко образован. Вначале нас сблизила любовь к спорту. Приезд сестры Винцерса связал нас еще теснее, ибо я с первого взгляда почувствовал любовь к этой девушке, прелестнее которой я не встречал.

О, если бы я знал, к какому несчастному результату приведет эта любовь, я бы, не задумываясь, покончил с. Но увы, ослепленный благосклонностью ко мне Эльзы, я не мог и предполагать о невидимых орудиях рока, жерла которых уже были на нас направлены и грозили бедами.

Но, милый гость, не обращай внимания на слезы, выступившие на моих ресницах под тяжестью воспоминания, и слушай. В конце сезона я собрался в Лондон, и Винцерс с сестрой, которая уже была объявлена моей невестой, отправились со мной. У Винцерса были дела в Лондоне, и он думал провести в этом городе всю зиму. Последнее время я стал считать его своим родственником, ибо свадьба моя с Эльзой должна была состояться тотчас по приезде в столицу. Неожиданные обстоятельства помешали нашим планам: Мы с Эльзой были опечалены этим, но избыток сердечной нежности мешал нам скучать, и мы проводили время немногим хуже, чем новобрачные.

Однажды вечером Винцерс, войдя в мой кабинет, плотно притворил двери и сказал, что имеет мне сказать нечто очень важное, если я дам клятву сохранить тайну.

Тогда Винцерс сообщил мне следующее: Все они люди со средствами, но состояния их разорены так же, как и мое, и вот мы основали общество, цель которого обогащение.

В настоящее время мы стоим перед актом величайшей важности, который должен принести нам колоссальные богатства, но для осуществления нужно около двенадцати миллионов, между тем как мы не имеем и половины этой суммы.

И вот решено было обратиться к тебе за помощью.

нижний ебется знакомства крадется

Понятно, я потребовал объяснений, и Винцерс, сначала колебавшийся, согласился дать мне их, заставив меня повторить клятву. План общества состоял в следующем. Всем памятны кровавые события, названные Борьбой Миров. Не марсиане, а мы произвели эту страшную катастрофу. Смитфельд, тогда молодой инженер, изобрел особое ядро, приспособленное для продолжительной жизни в. Такие ядра были разбросаны посредством электрической пушки, скрытой в Шотландских горах, по различным провинциям Англии.

Аппарат для концентрации теплового луча тоже системы Смитфельда служил нам надежным оружием. Уничтожая людей сотнями, мы старались произвести возможно большую панику, чтобы иметь возможность грабить оставленные города, деревни и замки. Наши агенты, конечно, не посвященные в тайну помогали нам проводить в исполнение все.

нижний ебется знакомства крадется

Вот в каком деле предложил мне участвовать Винцерс, грозя в противном случае отнять у меня Эльзу и я ослепленный любовью, согласился.

Я не оправдываюсь, мой молодой друг, но что иное мог я предпринять. Клятва связывала мои уста, месть негодяев угрожала моей жизни. Быть может, я стал бы еще колебаться, но любовь к Эльзе перетянула чашу весов, на коих со злом боролась добродетель. И я сделался клевретом зла. Начало исполнения наших планов удалось блестяще; казалось, духи ада нам покровительствовали. Я не буду перечислять всех ужасов, тогда происходивших.

Слишком отвратительны эти воспоминания. Ужас, распространяемый нашими жилищами, позволял нам свободно, в особенности по ночам, покидать их, не боясь быть замеченными. Однако, мне приходилось видеться с Эльзой значительно реже, против прежнего. Все же я продолжал время от времени посещать свою милую невесту, объясняя редкие свои визиты неотложностью и обилием дела. Однажды вечером я отправился к ней в Бирлингтон после довольно продолжительной разлуки.

Автомобиль быстро понес меня по шоссейной дороге, и через полчаса я уже был у загородной дачи Винцерса, где жила моя невеста. Против обыкновения, Эльза встретила меня необычайно холодно и когда я спросил о причинах подобной перемены — презрительно протянула мне бумагу, взглянув, на которую, я понял, что произошло нечто ужасное.

Это была карта Англии, с обозначенными местами падения ядер и с различными отметками секретного свойства, совершенно разоблачавшими наши планы. Как она попала в руки моей невесты, не знаю. Винцерс не был рассеян, вероятнее всего Эльза похитила карту из его бумажника или изломала письменный стол, удовлетворяя свое женское любопытство.

Я, однако, не растерялся. Руководимая Провидением, ты сама узнала тайну, которую я решил сообщить тебе. Знай, лишь благодаря страшному недоразумению я сделался невольным участником столь низкого дела. Я продолжал оправдываться в том же духе, сваливая всю вину на своих сообщников, чего, конечно, эти негодяи только и заслуживали. Эльза сначала не хотела меня слушать, но, наконец, мои слова возымели свое действие.

С тихим плачем Эльза обвила мою шею. Утром на другой день я должен был отправиться к своим сообщникам и потребовать немедленного прекращения их преступных действий. На следующее утро, обдумывая по дороге домой вчерашнее свое решение и обещание, данное моей Эльзе, я ясно увидел всю легкомысленность их и бесполезность. Конечно, негодяи не согласятся исполнить мои требования, но, напротив пожелают устранить Меня, как, изменника и мне придется бежать из Англии, потеряв Эльзу и свое состояние одновременно, ничего не достигнув.

Так думал я и безвыходность моего положения представлялась мне все яснее, как вдруг неожиданный план пришел мне в голову. Увеличив насколько возможно скорость автомобиля, я помчался к себе на дачу. Пройдя в кабинет, я достал из потайного шкафа снаряженную бомбу огромной силы, оставленную Винцерсом в прошлое свое посещение.

Она предназначалась для взрыва Ингольмского аббатства, но Бог не допустил этого и меч злодеев направил в их сторону. Достав бомбу, я тотчас телефонировал своим сообщникам, приглашая их немедленно пожаловать ко мне для экстренного заседания.

Потом я стал спокойно поджидать негодяев. Вскоре приехали все, кроме Смитфельда, обещавшего приехать позднее. Я был чрезвычайно огорчен последним обстоятельством, ибо имел неосторожность завести часовой механизм взрывчатого снаряда при въезде автомобиля с членами шайки во дворе дачи и до момента взрыва оставалось не более пятнадцати минут. Остановить же действие я не мог, так как бомба находилась за экраном в той комнате, где собрались негодяи.

Но делать было нечего. Дружески поздоровавшись с гостями, я начал говорить о необходимости выбросить еще одно ядро около Лондона, дабы овладеть столицей и о том, что надо энергично приняться за ослабление армии.

Несмотря на все мое хладнокровие, все же, по-видимому, волнение мое было заметно, так что Эльтон, взглянув на меня, насмешливо произнес: Судя по вашему возбужденному виду, мы можем думать противное. До момента взрыва осталось ровно четыре минуты. Вы правы, любезный Эльтон. Прошу извинения, господа, позвольте мне спуститься вниз на мгновение.

Через самое короткое время вы убедитесь, что я имел некоторое основание потревожить вас. С этими словами я вышел. Все нужные бумаги и деньги были уже уложены в автомобиль заранее. Повернуть рычаг было делом секунды. Вскоре я уже несся по лондонской дороге. Я решил, однако, приложить все старания, чтобы отделаться и от этого человека; мне следовало исполнить это сейчас же, пока он ничего не.

Но такова сила любви — я не имел силы не заехать к Эльзе, чтобы похвастаться выполненным обещанием и потребовать приятной награды. Знал ли я, какой ужас ожидал меня в доме Винцерса вместо воображаемых поцелуев? На пороге дачи меня встретила горничная Эльзы с воплями и рассказала, что госпожа найдена утром мертвой в своей постели. Обезумев, я вбежал в спальную, ту самую, где столько невинных радостей испытал.

Мучительный вид Эльзы, ее запрокинутые руки, закатившиеся глаза, синие страшные губы — заставили меня в ужасе отвернуться. Тут мне бросилась в глаза лежавшая на письменном столе записка, мне адресованная. Трепеща я разорвал конверт и прочел несколько строк мелким, неровным почерком: Не боюсь гроба, если даже меня ждет ад и там не испытаю муки горше тех, что теперь испытываю. Живи и искупай зло, тобой содеянное! Вероятно, читатель, заслушавшись моего незнакомца, забыл о существовании скромного автора этой истории.

Последний был тоже весьма заинтересован ею и ждал дальнейшего рассказа, но старик, произнеся предсмертные слова Эльзы, впал в глубокую задумчивость. Я же сидел, не шевелясь, не смея потревожить величественного старца. Однако прошло, я думаю, уже около получаса, а тот все не нарушал своего молчания.

Тогда я слегка толкнул ножку столика, дабы произвести звук и тем напомнить хозяину о. Выведенный из задумчивости старик улыбнулся моей неловкости, приведшей к столь неожиданному результату, и сказал, что подобные приспособления имеются во многих комнатах и при различных предметах, на случай если кому захочется послушать музыку. Затем, погладив бороду, он стал продолжать свое повествование. Сколько раз я порывался к пуле, яду или морской волне. Но как огненный ангел у входа в рай стояли предо мной предсмертные слова Эльзы — и я отвергал самоубийство.

Да, жить, жить страдая, дабы искупить невольные мои прегрешения — стало моей единственной целью. Однако, ты видишь меня, юноша, неропщущим, хотя жизнь моя в течение сорока лет была страданием и горечью.

Вериги раскаяния терзали мою душу, тело мое подвергалось лишениям. Чем я питался здесь: Какие отвратительные фрукты подавались к десерту моими орангутангами. Скорблю, когда надо веселиться. Слушай дальше, милый гость, уже недолго я буду занимать твое внимание печальными своими приключениями… Оставаться в Англии мне было немыслимо.

Хотя и лишенный помощи друзей, хотя и не располагающий богатствами, Смитфельд все же был мне опасен, и я решил немедля покинуть родину. Подозрения мои вскоре подтвердились: Трудно было предположить, что этот человек имел относительно меня добрые намерения. Окруженный надежной стражей, я отправился в путь, тайной целью своего путешествия имея берег Голландии, откуда я намеревался отправиться в Индийский океан, на яхте, купленной специально для этого путешествия, которая ожидала меня в названном порту.

Как известно в те дни в Англии невозможно было попасть на поезд, паника, вызванная страшными событиями последних месяцев, еще не прекратилась, так что большую часть дороги мне пришлось сделать на автомобиле.

Бегство длилось несколько дней и окончилось, благодаря Провидению, благополучно, но в течение всего пути клевреты Смитфельда не выпускали меня из виду и всяческим образом старались меня изловить. Да, только неисчерпаемая милость Божья помогла мне избегнуть сетей, расставлявшихся на моем пути сообщниками этого негодяя.

Мною были приобретены восемь дрессированных в совершенстве орангутангов, из которых каждый обошелся мне в четыре тысячи ирландских гиней. Вначале я надеялся обойтись вовсе без человеческой помощи и пользовался услугами одних орангутангов во время предстоявшего мне морского путешествия и дальнейшей жизни на необитаемом острове, в выборе которого я тогда еще не остановился окончательно. Но по размышлении я убедился, что это неосуществимо. Как хорошо ни были выдрессированы мои новые слуги, все же они не могли заменять людей там, где требовались человеческий ум и человеческие знания.

Мне пришлось взять с собой шесть человек рабочих и молодого инженера, очень приятного, воспитанного и даровитого молодого человека Этими людьми выкопаны и отделаны эти подземелья, ими же был прорезан подземный ход к морю, на случай если бы мне пришлось бежать.

Это были на редкость старательные люди, и я горько плакал, когда дрожащей Рукой подсыпал стрихнину в их вечернюю похлебку. Молодого Аусбергера у меня не хватило душевной силы отравить — я столкнул его как будто нечаянно в один из погребов. Несчастный долго кричал о помощи, заставляя мое сердце обливаться кровью. И я до сих пор упрекаю себя за этот поступок, хотя и сознаю, что в данном случае я был только орудием рока. С своей стороны я сделал все, что подсказывала мне совесть — жалованье рабочим мною было уплачено полностью накануне их смерти, каждый день я поминаю их в своих молитвах и твердо верю, что, несмотря на гибель Аусбергера с товарищами без церковного покаяния — они не будут осуждены на Страшном Суде.

Эти семеро пролили свою кровь, и как бы искупили жертву за тысячи спасенных мною жизней. Думаю, что и ты согласишься со мной, милый гость, как согласился мой патрон преподобный Бонифаций, являвшийся ко мне однажды ночью и долго беседовавший со мной насчет моего поступка. По-видимому убежище мое осталось неизвестным Смитфельду, ибо никакие опасные признаки не беспокоили меня с тех пор, но, ты понимаешь каждое мгновение могло принести мне худшее, нежели жизнь в подземелье, и я не брезговал предосторожностью, не вступал ни в какие сношения с пристававшими, правда редко, к берегу судами.

Яхта моя была спрятана в одной из пещер. О, как ужасно было сознавать себя узником, знать, что Смитфельд отыскивает меня повсюду и, попадись я ему на глаза — в мгновение горсть праха осталась бы от моего тела. Я забыл тебе пояснить: И сорок лет я живу здесь в одиночестве, печалясь о прошлом, не надеясь на прощение неба.

Утром я разбужу тебя и мы обсудим предстоящее нам путешествие. Теперь же доброго сна! Когда старик ушел, я лег на диван и стал приводить в порядок свои впечатления и мысли, стараясь разобраться во всем происшедшем. Но голова работала плохо, глаза смыкались сами собой и вскоре, не в силах бороться с одолевавшим меня Морфеем, я заснул… Косые лучи солнца на моем лице и голос вчерашнего моего знакомца разбудили.

Как ты себя чувствуешь? Вот, я принес тебе одежду, ибо твоя стала негодной от морской воды. С этими слонами он положил на стул, рядом с моей постелью, роскошное платье, в восточном вкусе. С этими словами старец покинул меня, я же стал одеваться. Все необходимое для самого тщательного туалета было в комнате, которую я имел возможность теперь разглядеть подробнее. Она была овальная, средней величины с хрустальным окном в куполообразном потолке.